Сказала-и опять забылась. Яснеть глаза ее стали на пятые сутки, когда в мазанку вошло солнце. Аграфена обрадовалась и ну за хлеб-соль благодарить. Бабка опять накинулась на нее:

— Что, по невестке соскучилась? Приказчиковой плетки у князя не пробовала? Я пять душ на барской работе схоронила, провались она! Поправляйсь, а если стыдно так сидеть, делай, на что руки поднимутся. А лучше походи, да опять ляг. Худущая ты, слабая.

Аграфена походила с бабкой по саду, спустилась к морю, оглядела все и вздохнула:

— А хорошо! Вот где жить бы!

Иван и Анисим хлопотали на винограднике. Аграфена вырвала вокруг мазанки побуревший бурьян, наносила с моря веселого песку и посыпала двор:

— Это я, бабушка, чтоб ты вспоминала меня.

— Ладно! Может, завтра мазанку побелим с тобою?

Побелили мазанку, побелили снаружи щелястый сарайчик. Дальше да больше, и зазвенел голос Аграфены у коровы, в саду, в мазанке, у ручья. Бабка светлела.

— Что же, старая, девка, выходит, сирота, а? — спросил ее Иван.

— Да я уж думаю…

— Чего думаешь?

— Сам знаешь, только бедные мы.

Иван хмыкнул и к Анисиму:

— Что ж девка даром горб будет гнуть у нас или как?

— Не знаю.

— А ты подумай.

— А чего мне думать.

Иван крякнул и за ужином заговорил с Аграфеной:

— Что ж, Граша, какие мы люди, сама видишь.

Кожа да рожа, мазанка, сад молодой да долгов за землю столько, что скоро одеться не во что будет. Не до жиру, а полюбилась ты нам. Давай порядимся на год за прожитое и на предбудущее, а?

— Я рада, только брат осерчает.

— Брат-не мать, брату написать можно. А? Во-о, давай, старая, угощай.

За кислым вином поговорили о деревне, о горечи сиротства, порядились, и осталась Аграфена в мазанке.