Иван выходил глянуть, не засорились ли канавки, подмигивал дождю-ловкую ловушку устроил я для тебя! — и с порога глядел на море.

— И чего ты все глядишь туда, вроде рыбак какой? — удивлялась бабка. Ревет и ревет зверем, а у нас, поди, зима теперь стоит, белая-белая да тихая. А тут выпадет снег, глядь-и нет его, одна вода. Вы с Анисимом хоть бы письмо домой написали.

— Может, посоветуешь наших звать сюда? — спрашивал Иван. — Чтоб потом кляли нас.

— А чего им клясть нас? Живем вот, только чужие, одни мы тут.

— Это полгоря, а вот кабы в молодости я не работал у барина по каменной части, до гроба захлебывались бы мы с тобой в землянке. Так и наши. Приедут, а тут камень везде, они к камню несвычные, а нанимать каменщиков денег нету. Хлеб не родит тут, а сад чуть не пять годов растить надо. Во-от, так что молчи лучше, не скрипи.

Иван ухом ловил раскаты морского шума и слышал, будто волна кидает в дождь веселые камешки и кричит:

«Это Ивану!»

В один из дождливых зимних дней приказчик князя вел через долину табун дальних дешевых девок на виноградники. Лил дождь, с севера дул ветер, а одну из денок мучил жар, и она свернула к мазанке:

— Дайте попить.

С нее текли ручьи, зубы ее стучали о край кружкидо-до-до-до, — и она судорожно ловила потрескавшимися губами воду.

— Ой, девка, неладно тебе.

— Меня то трясет, дедушка, то печет. Видно, пропаду я тут.

— Пропадать смолоду стыдно, а итти по непогоди не след. Заходи-ка. Старая, обсуши да уложи девку…

Девка переоделась в бабкину одежду, двое суток дрожала на скамье, обливалась потом, с мукой пила привезенные бабкой из деревни горькие травы и встала только на третий день:

— Ну, бабушка, полегчало, пойду.

— Куда? — удивилась бабка. — Погибели своей не видала? Дождь опять хлещет. Не пущу я тебя…

Девка через окно глянула на толстые нити дождя и покорилась. Сказала, что ее зовут Аграфеной, что ни отца, ни матери у нее нет, а на заработки погнала ее невестка.