Иван вернулся на берег, сбросил с себя все, лег в податливую синеву, тер бока, шею, ноги, захватывал воду в ладони, оплескивал ею голову и, слушая, как стекают струйки, смотрел по сторонам.

Даль моря уже прогревалась на огне рассвета, долина и поселок спали среди тронутых золотым светом гор и, казалось, готовы были плыть по широкой синеве.

Вдоль берега ринулся ветерок, море дрогнуло и ополоснулось светом. Иван увидел на воде свою тень и охнул: ноги его были четко видны сквозь воду, и стоял он будто не в воде, а на огромном твердой радужном цветке. Он нагнулся и взял у своих ног горсть камешков. Они выплыли в первые лучи солнца и зашевелились на разжатой ладони. Иван склонился к ним и почувствовал, что настоящее море чудеснее того, что снилось ему в деревне: среди камешков один переливался голубоватым светом, другой был похож на синий туман с сизыми жилками.

Камешки поразили Ивана, и он, глядя на них, забыл и торе и пять могил.

«Вот ведь, а? вот диво…»

Он взял с ладони поразившие его камешки, торопливо оделся, пошел по берегу и нашел еще несколько чудесных разноцветных камешков. Они были крепки, чисты, не тускнели в руках и играли на ладони синевою волн и золотом света.

Иван перестал ощущать ломоту в спине, вздрогнул от крика, увидел на горе Анисима и пошел к нему:

— Вот где осесть бы, вот где жить.

Бабка и Анисим сверху спрашивали его, чего он искал у моря. Он протянул к ним руку:

— Во-о, глядите! А?

Анисим ощупал камешки и щелкнул языком:

— Ишь ты, светятся!

Бабка пересыпала камешки с ладони на ладонь, прислушалась, как из них в пальцы идет прохлада, и сказала:

— А на что они? Монисто хорошее было бы, только я уж не девка, чтоб красоваться.

Иван сгорбился и взял у нее камешки:

— Ну-у, монисто. Они со дна моря, а дно такое, что, может, и саженей не хватит, а ты…