Теперь огонь вели со всех саней, успевших развернуться веером на площади. Партизаны расстреливали отряд карателей в упор.

К танкам бежало несколько человек. В открытом башенном люке одной из машин вспыхнуло и прогремело вырвавшееся столбом пламя, — граната была пущена точной рукой. На втором танке был убит солдат, пытавшийся залезть через люк в башню, но водитель успел занять свое место и завел мотор. Танк рванул вперед и выскочил на площадь. На его пути попались сани. Ездовой дико гикнул на лошадей, но гусеницы уже подмяли сани, и они треснули, словно спичечная коробка. Танк бешено развернулся вправо, влево, его пушка и пулеметы молчали, однако страшные гусеницы сделали свое дело — сани, ездовой и лошади оказались вдавленными, будто заутюженными в снег.

Партизаны бросились врассыпную.

— Куда? Трусы! — отчаянно закричал человек в полушубке и лисьей папахе. — Мишка! Тракторист!!

Кто–то уже успел вскочить сзади на танк и нырнуть в люк башни. Внезапно танк остановился как вкопанный, но мотор продолжал работать. Передний люк открыли и вытащили убитого водителя. Его место занял партизан, очевидно, тот Мишка–тракторист, которому кричал человек в лисьей папахе. Партизаны мгновенно оправились от охватившей было их растерянности и усилили огонь по убегающим гитлеровцам.

Человек в лисьей папахе подбежал к танку. В левой руке он держал автомат, с правой, повисшей, как плеть, стекала кровь.

— Все на месте? Гони! — крикнул он новому водителю. — Через село и — назад! Дави их! Люки! Люки закройте!

Гулко ухнула пушка, танк сорвался с места, развернулся и помчался по улице.

Самый острый, критический момент боя миновал.

Порывисто дыша, озираясь по сторонам, человек в лисьей папахе побежал к поповскому дому, перепрыгивая через трупы убитых. На крыльце его встретили два партизана, несшие чемодан, желтый портфель и полевые сумки.