Развозовская тихо обратилась к Ахончевой:

— Заснул? Уйти?

— Нет, он проснётся от шагов. Будем говорить шёпотом.

— Я очень рада, что подружилась с вами, Иринушка. Чувствую, старость близка.

— Ну, какая же старость? Мы с вами однолетки. И вы так прекрасны, Нина. И неужели вы навсегда отказались от любви?

— Навсегда. Поэтому я не встречаюсь с женихом. Я вся отдалась труду. Это нелегко. Одиночество… словно держишь в руках бурю… но, прекрасно! Нет выше наслаждения, как быть одиноким и могучим творцом! — Обернулась к карте. — Нет, нет, устья Дуная остаются за румынами, куда вы ведёте?

— Как можно отдать румынам устья Дуная, они туда насадят немцев!

— Прошу вас, — сказала Нина, отводя руку Ахончевой. — Понятно, что я не могу полюбить, я сухая, чёрствая, но вы — такая красавица?!

— Я тоже навсегда решила похоронить своё сердце в делах милосердия.

— Они вам очень к лицу, Иринушка. Только я вам должна заметить, что манеры у вас московские, вам необходимо побывать в Лондоне. Поедемте со мной.

— Можно мне вас ещё раз поцеловать?

Опять целуются. А в это время вошёл слуга и провозгласил громко, нарушая торжественность момента:

— Ваша светлость, если возможно, капитан-лейтенант Ахончев просит принять Наталию Тайсич.

Горчаков, очнувшись, со сна сказал тёплым, хриплым голосом:

— Проси. — Слуга ушёл. — Впрочем, что это я? Зачем видеть, как мы меняем планы императора. Берите карту и закончите это дело в столовой, голубушки.

Развозовская и Ахончева ушли. Горчаков остался один, он размышлял про себя: «Нет, пожалуй, я мало взял к западу. Надо ещё отодвинуть границу». И последовал за ними.

Наталия влетела, таща за собой Ахончева:

— Он вам скажет правду. Он прикажет вам, капитан-лейтенант. Он канцлер!

— Уверяю вас, сударыня, что канцлер не сошёл с ума. Драться на дуэли| Мне? С сыном Бисмарка!