Горчаков, отвернувшись, всё-таки зевнул:

— Чрезвычайно любопытно.

— Мы полагали, что рысак наш стоит в лагере русских войск в Адрианополе, ожидая решения Берлинского конгресса. И вдруг — описания Августа в газетах, фотографии, рекорды, которые он дает… Не наш ли это Гордый, подумали мы? Но тут ещё затруднение. Мой отец русской ориентации, он не мог пойти в австрийское посольство. Австрийцы сразу подумают, что сербы склоняются к ним…

— Совершенно верно.

— Тогда мой отец захворал, а я попросила капитан-лейтенанта проводить меня в австрийское посольство посмотреть коня. Ведь не могут же подумать австрийцы, что я пришла к ним для дипломатических переговоров?

— Можете быть вполне спокойны, сударыня.

— Одновременно с нами пришли граф Герберт и английский военный атташе. Они спорили о кровях… раскрывают ворота конюшни. Я сжимаю под пелериной нож…

— Позвольте, почему нож?

— Конь, которого я кормила хлебом и овсом, поила водой из нашего родника, будет стоять в австрийской конюшне?! Да что вы, ваша светлость! Я его решила заколоть. Думаю, крикну: «Гордый», он обернётся, и я его — в шею ножом, вот так!

— Такого коня? — Горчаков притворно закрыл рукой глаза, но весело смотрел меж разомкнутых пальцев. — Ужасно.

— Ворота распахнуты. «Гордый», — кричу я. Конь повёртывает ко мне голову. Он! Я бросаюсь с ножом. Но в это время граф Герберт кидается на меня, хватает за плечо, я его за горло, он хрипит…

— Сударыня, у вас страшный характер.

— У нас в горах все девушки такие, ваша светлость.

— Тогда надо мечтать, чтоб ваши горы подольше были неприступными. И что же, зарезали вы графа Герберта? — старик отнял руку от лица.

— Нет.