— А не кажется вам, дорогой капитан-лейтенант, что Царское Село своей верой, что на конгрессе вся Европа против нас, кроме Германии, подтолкнуло Биконсфильда к опубликованию текста тайного соглашения?

Ахончев молчал.

— Ведь не могу ж я это сказать на заседании конгресса? — рассуждал Горчаков. — И вообще, голубчик, великие люди предпочитают слушать правду с глазу на глаз, да и то не всегда. Хорошо, если я не найду другого способа переговорить с Биконсфильдом, я поеду на это засе-дание. Спасибо, голубчик. Вы свободны. — Ахончев стоял, не уходя. — Вы недосказали что-то?

— Да, нечто важное, ваша светлость.

— Прошу вас, капитан-лейтенант.

— …Я вернулся в приёмную. Здесь я вспомнил, что не передал графу Шувалову те материалы, над которыми без сна и отдыха работал последние три дня. Дежурного офицера в приёмной не было. Доложить обо мне некому. Я присел в кресло у окна, в глубине комнаты, и задремал. Порыв ветра, видимо, колыхнул длинные шёлковые занавеси и закрыл меня ими. Когда я проснулся, сквозь белый туман шёлка я вдруг услышал слова Бисмарка: «Горчаков нас обманывает — он организует сейчас русско-французский союз…»

— Вот как! А Горчаков и не знал этого, — сказал Горчаков.

— Собеседник, граф Андраши, ответил: «Против русско-французского союза единственный ход: союз австро-германский». И добавил: «Но сейчас мы не можем воевать против России вместе с англичанами и турками».

Граф Андраши, министр иностранных дел и первый уполномоченный Австро-Венгрии, знал, что говорил, а поэтому к его словам стоило прислушаться повнимательнее, но Горчаков оставался спокоен:

— Они никогда не смогут. Продолжайте.

— Бисмарк сказал: «И не нужно!» Он заговорил о мечтах пан-Германии и пан-Австро-Венгрии, которые смогут быть осуществлены после того, как Англия, Турция и Россия обессилят себя во взаимной войне.