Поезд подходил к Одессе после полуночи, и Андрей был рад этому: он не хотел попадаться на глаза лю­дям, хотя едва ли кто и узнал бы сейчас в нем, не­бритом, усталом, прихрамывающем, некогда бравого моряка.

Восемь суток тащился от Киева товарно-пассажир­ский состав, и все эти восемь суток Андрей почти не вылезал из теплушки: ноющая боль — в правом бед­ре открылась рана — вынуждала его сидеть на до­щатых нарах и пить воду из чайников соседей.

В вагоне было тесно, душно и грязно. Едкий сме­шанный запах табака, пота и карболки — в Киеве санитары опрыскали всю теплушку — не мог выве­триться, несмотря на то, что днем во время движения поезда дверь держали открытой.

На остановках теплушка превращалась в осаж­денную крепость: желающие попасть в вагон тщетно

барабанили в дверь. «Сами на головах друг у друга едем!» — кричали им в ответ.

Андрей окончательно извелся от этой езды. А уж он ли не привык ко всяким дорожным мытарствам? Боль в ране сверлила и сверлила — ни лечь, ни встать. Впрочем, лежать было и негде. Счастье, что еще на­шлось местечко на верхних нарах между ехавшим на­легке красноармейцем и бойкой бабенкой, должно быть спекулянткой, — она везла полную корзину съест­ного. Андрей сидел в тоскливой полудреме, присло­нившись спиной к чемодану.