К ночи ему стало легче. Он осторожно спустился вниз, протиснулся к приоткрытой двери и с наслаждением вдохнул свежего воздуха, в котором ему почудился запах моря.
Завтра он увидит его просторы, голубые дали, шумный порт, стройные мачты кораблей, белую башню Воронцовского маяка на краю главного мола.
Завтра он увидит солнечную Одессу, ее прямые улицы в зелени каштанов и акаций. Приморский бульвар, старинную чугунную пушку у биржи, горластый Греческий базар, уютные домики Молдаванки.
Завтра он будет среди одесситов — порывистых, вечно спорящих, веселых жизнелюбцев.
Подумать только, что ведь всего год назад там хозяйничали интервенты!..
Представив себе спесивых, надменно улыбающихся английских офицеров, разгуливающих по Дерибасовской, и французских лейтенантиков и капитанов, попивающих украинское вино в ресторане «Бристоль», Андрей даже сплюнул со зла. «Завоеватели!..» Жаль, что его не перевели позапрошлой весной к Котов-скому, и он не смог сам расквитаться с этими сэрами и мусью.
Товарищи, приехавшие из Одессы после ее освобождения, говорили, что когда конница Котовского на галопе ворвалась в город, командующий экспедиционным корпусом интервентов генерал Франше д'Эспере бежал из гостиницы в одном нижнем белье и едва успел взобраться на стоящий под парами крейсер...
Одесса, Одесса! Много лиха испытала ты и от немцев, и от Антанты, и от петлюровцев, от банд Тютюнника. Они грабили и терзали тебя, намеревались поставить на колени твоих гордых сынов, а ты все вынесла, все пережила и опять стала свободной...
Возвращение в родной город волновало Андрея, будило радужные надежды, но где-то в глубине сознания настойчиво возникала мысль, что он совершает ошибку. Вряд ли найдет он здесь то, к чему стремится, вряд ли встретит старых друзей. Кто помнит его, кроме отца с матерью? От Катюши он не получал писем почти год — все время переезжал с места на место. Ее, наверно, и нет в Одессе: в последнем письме она сообщала, что собирается в Москву учиться.