— Вроде бы туда! — шепотом же ответил Ивакин и махнул пистолетом на юг, где поблескивал сноп паровозных искр.
Голос у Ивакина дрожал: шутка ли, выпрыгнуть на полном ходу из поезда, да еще ночью!
— Эх! Кого упустили! — в сердцах сказал Репьев.
— Трава больно высокая, некошеная, — виновато произнес Ивакин.
Репьев снова попытался подняться и невольно охнул.
— Что с вами, Макар Фаддеевич? — тревожно спросил Ивакин.
— Ногу я, кажется, вывихнул, Коля... Беги до разъезда. Позвони по телефону товарищу Никитину, доложи, как все получилось... Разрежь-ка голенище... Распухла нога, сапога не снять. На вот нож.
— Больно? — сочувственно прошептал Ивакин.
— Ничего, ничего, тяни... Ну, теперь беги. Сообщи все Никитину и достань где-нибудь лошадь... Осторожней будь.
— Я быстренько, Макар Фаддеевич, одним духом, — Ивакин поправил съехавшую на живот кобуру и, пригнувшись, побежал по шпалам.
Репьев отполз подальше от насыпи, в траву, прислушался, перезарядил обойму. В пистолете осталось всего два патрона, а он может еще пригодиться.
Лежать было неудобно, левая рука затекла, будто сотни иголочек кололи онемевшее плечо. Репьев хотел повернуться на другой бок, но услышал легкий отрывистый свист. Через секунду-другую свист повторился.
«Неужели это беглец подает кому-то сигнал? Может, он тоже повредил себе ногу?..» Репьев оглянулся на свист, поудобнее переложил в руке пистолет.
Ответный свист раздался совсем близко, за спиной, так близко, что подумалось — за насыпью.
Новый свист послышался уже откуда-то слева, потом справа. Репьев прижался к мокрой от росы траве.
И тут, почти перед самым лицом, в каком-нибудь аршине, появился маленький черный силуэт. Вытянулся, замер, свистнул: «Пьюит, пьюит!»
«Зверек!»
Учуяв человека, зверек стремительно скрылся.