Слова товарища страшно смутили поэта. Подняв свои почти совсем помутившиеся глаза на Жильберту, он сейчас же низко опустил голову, как бы под тяжестью какой-то подавляющей мысли. Потом вдруг лицо его изменилось, глаза зажглись энергией, и, гордо подняв голову, он подошел к молодой девушке.

— Его взгляд страшно волнует меня! — прошептала Жильберта на ухо хорошенькой служанке.

— У него такой самоуверенный, гордый вид! — ответила шепотом Пакетта.

Сирано снова задумался, глядя на поэта, привлекавшего всеобщее внимание.

Тем временем, сыграв сначала тихую прелюдию, тот робко запел. Голос его вначале дрожал, но, постепенно овладевая своим волнением и увлекаясь, певец продолжал уже уверенным голосом:

Ужели оттого, что злой судьбой гонимый, Воспитанник цыган, рожденный близ ручья И ласк лишенный женщины любимой, У ног ее напрасно стражду я, Что мне улыбкою блаженной Она не озарит очей. Я должен погасить в груди огонь священный И не встречаться больше с ней?! Она пройдет с спокойным выраженьем, Не взглянет даже на меня. И тени легкого смущенья Не разбужу в душе я у нее. О, в ней мой рай, мое блаженство!..

— О Боже, это он! — прошептала Жильберта.

Между тем певец продолжал:

И я бы умер лишь за то, Чтоб только это совершенство Коснуться губками могло Той розы, где мое лобзанье На лепестках бы замерло, Смешавшись с розы той благоуханьем…

И случайно или умышленно имровизатор очутился у огромной каменной вазы, покрытой тонкими колючими ветками цветущей розы. Кончая тихим, мелодичным аккордом свою песню, он вдруг протянул руку к вазе и, сорвав цветок, преклонил колена пред молодой девушкой. Украдкой прижав розу к губам, он почтительно поднес ее Жильберте.