— Хозяин, ты всё пишешь?! — сонно проговорил Фанфан. — А ростбифы ещё не принесли? — добавил он, спуская босые ноги с койки на циновку, служившую ковриком.

Жан с грустью посмотрел на своего друга и бывшего лейтенанта Молокососов. Ещё месяц-другой такого сидения, не только Фанфан, но и он сам превратится в физиологическое существо, думающее только о еде и сне. Но пока Жан, как мог поддерживал себя в хорошей физической форме. По утрам занимался гимнастическими упражнениями, укрепляя мускулатуру, тренировал твёрдость ладоней. Он ещё на что-то надеялся. Окошко в старой деревянной двери противно заскрежетало и почти мальчишеский незнакомый голос произнёс: "Обед". В отверстие просунулась рука с деревянной миской, наполненной каким-то варевом. Сверху варево украшала также деревянная ложка. Другая рука протягивала кусок просяного хлеба. Фанфан, не теряя остатков чувства собственного достоинства, не спеша пошлёпал босиком к двери и принял оббитую по краям миску, поставил её на столик рядом с неподвижно сидящим Жаном Грандье и затем принял из рук тюремщика вторую порцию похлёбки. В окошко заглянул любопытный глаз. Мелькнула часть безусого лица. Окошко захлопнулось. Фанфан принялся с аппетитом хлебать тюремную пайку. Жан к своей пока не притронулся, что-то обдумывая. Наконец он обратился к жующему за обе щёки Фанфану:

— Кажется, к нам приставлен в сторожа какой-то новенький.

— Точно, хозяин, новенький, и совсем ещё мальчишка, — перестав жевать, подтвердил Фанфан.

— Хочешь отсюда удрать? — наклонившись над самым ухом шёпотом спросил Жан.

— Ещё бы, — так же шёпотом воскликнул юный парижанин. — Надоел мне этот морской курорт. Дырки в животе уже давно зажили. Хочется ещё англичашек поколотить — отомстить им за погибших в ущелье.