— А гудок?

— Это еще более жестокая кара, чем открытки, — он засмеялся. — Что ад тому, кто женщину отверг! Каждый день в половину третьего, когда я начинаю свои репетиции… Угадай.

— Она сбивает тебя с ног пятиминутным сигналом?

— У нее не хватает выдержки. Каждый день я слышу один тихий, почти неразличимый би-и-ип, потом переключается передача, и дурочка уезжает.

— Тебе это совсем не мешает?

— Мешает? Она верно рассудила, что я чувствительный, но явно недооценила мою приспособляемость. Первые пару дней меня это слегка беспокоило, но сейчас я замечаю это не больше, чем шум поездов. На самом деле мне пришлось напрячься, чтобы понять, о чем ты, когда ты спросил про гудок.

— Девушка, похоже, от тебя без ума, — сказал я.

— Да уж, набраться ума ей бы не повредило, — ответил Ларри. — Кстати, что ты думаешь о моей новой ученице?

— Кристина? Будь она моей дочерью, я бы отправил ее в техникум. Она из тех, кого учителя в начальной школе называют тихими детьми. На уроках пения их ставят с краю и просят отбивать ритм ногами и не раскрывать рта.

— Она всерьез хочет петь, — Ларри перешел в оборону. Он болезненно переносил намеки на то, что его интерес к ученицам имеет самое косвенное отношение к профессиональным вопросам. И защищался тем, что яростно верил в артистический потенциал своих подопечных. Скажем, делать уничижительные ремарки по поводу вокальных данных Элен он позволил себе только тогда, когда ей уже предстояло отправиться в небытие.

— Лет через десять Кристина сможет петь в переходе.

— Она еще тебя удивит.

— Она — вряд ли, а вот Элен может.

Меня смущало, что Элен будто была готова дать волю самым ужасным и неотвратимым силам. Но пока все ограничивалось идиотскими открытками и автомобильным гудком.