Он сел на скамейку.

Когда человек один, то и собеседник, и советчик у него тоже один: он сам.

И в который уж раз Бабалы принялся размышлять об Аджап и о себе.

И в который раз сказал себе: а может, потому у нас не ладятся отношения, что мы просто — не пара? Аджап двадцать три года, мне тридцать пять. Разница в возрасте немалая. Да, дорогой Бабалы, ты уже далеко не юноша. Недаром же мать все ворчит: «Сынок, ну когда ты за ум возьмешься? Уж давно тебе пора жениться. Засиделся в холостяках-то. Гляди, перезреешь, никто за тебя и не пойдет. Или решил всю жизнь бобылем прожить?»

Гм… Если уж для матери он «перезревший» жених, то каким же кажется Аджап? Ну, не старым еще — но уже и не молодым! Верно, потому она держится с ним то стесненно, то поддразнивает его.

Да, поздновато пришла к нему любовь.

Выглядит-то он даже старше своих лет: жизнь пообтерла. Нелегкая она у него была.

Когда он кончил школу, отца арестовали по ложному навету. К Бабалы прилип ярлык — сын «врага на-рода». В институт его не приняли, и работу в городе было трудно найти.

Он уехал с экспедицией в пустыню, простым чернорабочим. Экспедиция искала воду, и Бабалы пришлось вручную бурить скважины в песке, таскать на себе тяжелый инструмент.

Как молвится, нет худа без добра: за это время он многому научился, поднакопил кое-какой и жизненный, и трудовой опыт, а главное — обрел призвание.

Вскоре отца реабилитировали — справедливость восторжествовала. Казалось, все тяжкое, горькое осталось позади.

Но только он собрался вставить ногу в стремя счастья — как грянула война.

А на войне, обычное дело, стреляешь ты, стреляют и в тебя. Бабалы получил серьезное ранение, долго скитался по госпиталям, и только спустя год после войны появилась у него возможность пойти дальше по избранной им стезе ирригатора. Он поступил в институт.