Бабалы и Нуры сбросили с себя рубахи, мокрые, просолившиеся от пота, закинули их в машину и изо всех сил налегали на «газик», который вел себя, как упрямый осел.

Солнце жгло голые спины. За несколько часов они сделались коричневыми.

Когда же Нуры залезал в кабину и включал мотор, тот начинал выть, жалобно, отчаянно, по-шакальи, а колеса беспомощно крутились в песке на одном месте.

И снова на помощь технике приходила грубая физическая сила.

Но как ни старались Нуры и Бабалы, машина поползла медленней черепахи.

Мотор пылал и готов был вот-вот взорваться. Пересохшие губы путников, казалось, склеило горячей смолой.

И не было воды, чтобы утолить жажду, — и свою, и машины.

Когда наконец «газик» все-таки выбрался из песков на более твердую почву, Нуры вздохнул с облегчением:

— Вроде конец нашим мучениям!.. Тут уж рукой подать до Джамала, а там — вода.

Не успел он произнести эти слова, как «газик» налетел на камень, и задний мост переломился.

Положение сложилось незавидное. Воды — ни капли, а воздух вокруг раскален, как угли в костре. К Джамалу они двигались напрямик, и порядком удалились от дороги, по которой шли другие машины. Неизвестно было, сколько им тут придется «загорать»…

Расстелив в тени, падавшей от машины, брезент, Нуры обратился к Бабалы:

— Начальник, передохни хоть малость. А я пока вокруг пошурую: может, повстречаю кого на наше счастье.

Бабалы, положив ладонь на плечо шофера, силой усадил его на брезент:

— Нам обоим надо отдохнуть. Посмотри на себя, ты же еле на ногах держишься.

— Нет, начальник, я пойду…

— Сиди. Еще не хватало в такую жару разгуливать по пустыне. Это самоубийство! Мне вовсе не хочется терять своего шофера. Я к нему привык.

— Да я…

— Нуры, не спорь, пожалуйста! Положи себе что-нибудь под голову и постарайся уснуть. Потерпим как-нибудь до темноты. А станет прохладней — подумаем, что нам делать.