Но ведь проститься-то с ним она пришла. Й это многое для него значило. Правда, опять она уклонилась от прямого ответа на его предложение — приехать к нему на канал после окончания института. Но ведь пришла же к нему, сама пришла, и дом вместе с ним осматривала, и пожелала ему доброго пути и удачи в делах. До сих пор звучат в его душе прощальные ее слова…

Они окрыляют Бабалы!..

Все вещи наконец были уложены в машину.

Нуры сел за руль, Бабалы устроился рядом. «Газик» резво выехал со двора, покатил по ашхабадским улицам.

— Выходим на оперативную прямую! — провозгласил Нуры.

Они мчали на восток по проспекту Свободы, растянувшемуся чуть не на десять километров.

По обеим его сторонам кипело строительство.

Но вот проспект кончился, и Бабалы чуть заметно покачал рукой в прощальном жесте: до свидания, Ашхабад!..

За городом буйно цвела земля — этой весной природа расщедрилась на свои дары. Травы на лугах было вдвое больше, чем год назад: к осенней, так и оставшейся, из-за мягкой зимы, сочной и зеленой, добавилась свежая, весенняя. И так как весна не поскупилась на влагу, то тут и там из сытой почвы вымахнули такие цветы и растения, каких прежде никто и не видывал, и даже старожилы не знали их названий.

За Гяурсом широко распахнулось многоцветье, от которого рябило в глазах. В траве алело превеликое множество маков. Склоны холмов отливали различными гармонично чередующимися красками: красноватой, оранжевой, лиловой, голубой, — словно кто специально наложил на них все цвета радуги.

Бабалы наглядеться не мог на это великолепие. Степь — радуга!.. Чудесную картину создал великий художник — природа. Притом ее творение жило, дышало. Бабалы пьянили запахи трав и цветов.

Возле Аксу он попросил Нуры остановиться и вышел из машины.

Степь простиралась до горизонта нарядным, узорным ковром. Бабалы повернулся к Нуры, тоже вылезшему из «газика»: