Бабалы, изредка навещавший отца, каждый раз предлагал ему:

— А не пора ли тебе отдохнуть, отец? Жизнь-то позади такая — на троих хватило бы. А ты еще взвалил на себя совхоз… да и сад этот. Переезжайте с матерью ко мне в Ашхабад, всем вместе все-таки легче будет жить.

— Отдохнуть, говоришь? — прищуривался Артык. — Легче, говоришь? Да какая же это жизнь? Нет, сынок, не по мне это — бока-то пролеживать.

— Найду я для тебя какое-нибудь дело.

— Вот-вот, я уж чувствую: мать за плиту поставишь, а меня — двор сторожить.

— Отец!..

— Что «отец»?.. Ведь, кроме нас, хозяйством-то твоим некому заняться. Когда ты наконец женишься, несчастный? Неужто род Бабалы на тебе должен закончиться?

— Хм… Всему свое время, отец.

— Ты свое время уже просрочил. Нет, дорогой, пока ты не обзаведешься семьей, и не жди нас с Айной в своем доме. Мы переедем лишь тогда, когда надо будет воспитывать внуков!

— Значит, в деды рвешься?.. Вот и выходи на пенсию. Когда конь стареет» его укрывают потеплее.

— Когда конь стареет — его оставляют на племя.

Безнадежное это было дело — уговорить Артыка оставить свой совхоз, свой дом, свой сад.

Впрочем, дома-то ему доводилось быть не так уж часто. Целыми неделями, а то и месяцами он пропадал в степи, на пастбищах. Хозяйство у совхоза «Каракуль» было поистине беспокойное. Овцам постоянно грозила беда, — то весна поскупится на дожди, и зной дотла высушит все вокруг, то налетит песчаная буря, то суровая зима попотчует гололедом. Чабанам приходилось не столько пасти отары, сколько спасать их от гибели. Директору совхоза в такую пору естественно было не до дома. Даже о саде своем он забывал.