Айна все суетилась вокруг сына, мешая солидному разговору. Не выдержав, Артык недовольно буркнул:

— Жена, не мельтеши перед глазами, дай поговорить спокойно. Ох, уж эта материнская любовь! Ты, сынок, берегись, не то она тебя в люльку положит и качать начнет…

Хотя все внимание Айны было поглощено сыном, и одно чувство ее переполняло — радость свидания, с ним, она, однако, не замешкалась с ответом:

— Гляди, как расхорохорился. Напустил на себя важность. А у самого небось сердце-то прыгает, как овечий хвост.

Тархану, со стороны наблюдавшему за этой сценой, вспомнилось собственное детство. Мать была щедрой на любовь и ласку, она баловала его и, даже когда он подрос, нянчилась с ним, как с маленьким. Отец же не умел выразить своей любви, он был грубоват, немногословен, неуклюж. Когда он начинал подкидывать Тархана на руках, Майса замирала от страха: как бы не уронил. И поиграть с сыном она ему не давала, спешила отнять у него Тархана: «Раздавишь дите, медведь!» Нежные слова Мавы тоже не давались, и, гладя сына по голове шершавой ладонью, он бормотал одно и то же: «Хай, щеночек мой», «Ах, ты, мой щеночек…»

Айна казалась Тархану похожей на его мать…

Она все налюбоваться не могла на своего сыночка. И Тархан понимал ее: ведь только Бабалы у Айны и остался. Младший сын — не вернулся с войны. Две дочки давно вышли замуж, а замужняя дочь — это отрезанный ломоть.

Все материнское, еще не растраченное тепло отдавала она своему первенцу, Бабалы. А он навещал родительский дом так редко…

Айне, наверно, было бы куда легче, если бы у нее появились внуки. Она бы возилась с ними, ласкала их, и они своим лепетом радовали бы ее душу.

Но Бабалы застрял в холостяках. Это-то больше всего терзало Айну и каждый раз, когда Бабалы приезжал к ним, она, после первых объятий, заводила с ним разговор о женитьбе.