Мало ли что может произойти меж весной и осенью…

А во взгляде Айны, устремленном на Бабалы, сквозило нетерпение. Она, конечно, понимала, что жениться — это не орех разгрызть. Тутовник созревает в свое время… Но ей так хотелось, чтобы сын наконец перестал жить бобылем!..

Увидев, как он нахмурился, она встревоженно спросила:

— Что с тобой, сынок?.. Устал, поди, с дороги-то?

— Да нет, мама, уставать пока когда.

— Что же ты вдруг затуманился?

— Так, мама…

Айна, прищурясь, как Артык, кинула на сына проницательный взор:

— Уж не морочишь ли ты мне голову со своей женитьбой?

Бабалы даже вздрогнул:

— Что ты, мама! Я надеюсь…

— Только надеешься?

— Я очень хочу, чтобы свадьба была! Не меньше тебя хочу, поверь, мама. Честное слово, я готов хоть сегодня ее сыграть, Но не только от меня это зависит. Надо дождаться, пока закончится учебный год.

— Твоя невеста учится? Где, сынок?

— Потом, мама, потом все узнаешь! Гляди-ка, кто-то идет к нам!

Начали появляться гости.

Неизвестно, каким образом жители поселка узнали о приезде Бабалы, сына Артыка, только скоро он уже не успевал отвечать на приветствия.

Во дворе царило праздничное оживление.

Бабалы достал из чемодана конфеты, предусмотрительно захваченные из города, и Айна раздавала их ребятишкам, слетевшимся со всех сторон. В углу двора под огромным казаном пылал огонь. Артык уже успел скрутить ноги жирному барашку — тот смирно, покорно дожидался своего смертного часа.

Солнце высоко стояло в безоблачном небе. Лучи его, пробиваясь сквозь молодую листву деревьев, пятнали землю, словно рассыпая по ней золотые монеты. Птицы заливались вовсю — будто певцы на празднике.

Вскоре гости уже сидели на коврах, вокруг сачака *, в самой просторной комнате, прихлебывая чай, вели степенную, неторопливую беседу. Каждый устроился, как ему было удобней: кто сидел, поджав под себя ноги, кто полулежал, подложив под локоть подушку.