Я спросила его, понимает ли он, что такое отдых, и действительно ли он, как говорят злые языки, считает меня овцой или сделанной из неизвестного науке металла. Я сказала ему, что этот оплаченный отель “пять звезд” - неслыханное везение (если не обращать внимания на присутствие обычно сопровождающей такие дела в нашей стране уголовщины) и что я советую ему наслаждаться жизнью или, на худой конец, принести на пляж фотоаппарат и сделать несколько пейзажных фотографий, если уж он совсем не может сидеть спокойно. Я не очень уверенно (но Каштанов этой неуверенности не заметил) сказала, что если он не даст мне сейчас нормально отдохнуть, то по приезде домой я уволюсь. - Ты очень давно не работал ради чистого искусства, что ты покажешь осенью в Москве? - таким неожиданным пассажем заключила я свой краткий и возмущенный спич. (Имеется в виду ежегодная московская фотовыставка). Случайно вспомнив про выставку (это был чистый экспромт), я развила наступление и вероломно добавила: а Любчанский, говорят, уже все приготовил…

После упоминания всуе имени своего основного конкурента, Каштанов надулся как бурундук и молча пошел купаться, а я, наслаждаясь мягким июньским солнцем и чувствуя приятную легкость во всем теле, тихо открыла прошлогодний номер журнала “Еlle”, который за двойную цену купила в холле нашего отеля.

Но расслабиться надолго мне не удалось. Когда с полотенцами в руках и в пляжных тапочках, прямо как молодожены в медовый месяц, мы шли по цвета морской волны ковровой дорожке на нашем этаже, нас догнал услужливый служитель отеля с физиономией лейтенанта госбезопасности. - Вам записка, - сказал он и, по-японски поклонившись, протянул Каштанову сложенный вчетверо листочек цветного рареr. Я поняла, что отдых закончился, и мысленно отругала себя за то, что снова не сбежала в Сочи. (Тогда бы наша расслабуха продлилась на день дольше).