– Перережь верхнюю ленту, Крис, а то здесь не повернуться.

– Ребята, возьмите совки и расчистите проход, чтобы вынести его из забоя, когда перевяжем. Уберите крепежный лес, сделайте колею, чтобы ничто на пути не мешало.

Все сразу и безоговорочно подчинились. Этот непререкаемый начальственный голос прорвал пелену боли, Арт услышал его и вник в смысл. Он впервые заговорил. Его голос тоже звучал резко, на требовательной ноте страдания. «Не надо. Не трогайте меня. Дайте покой. Мне крышка». Почему-то показалось странным, что такой ясный голос исходит из сокрушенного тела. Я уже перерезал ленту, и Робсон смог протиснуться сбоку. Он помогал Эндрюсу, движения у него были точные и уверенные, лицо спокойное, хотя причин для спокойствия не было никаких. «Ничего, ничего, – приговаривал он. – Я понимаю, тебе тяжело. Потерпи. Скоро доставим тебя на рудничный двор, там доктор. Мы и сейчас тебе помогаем».

– Не рассказывай мне сказки, не надо. Я умираю, ты сам видишь. Умираю.

Я видел, как он шарит глазами по кровле – поднять голову или хотя бы повернуть ее он не мог.

– Дайте спокойно умереть. Дайте покой. Не трогайте меня.

– Не можем мы тебя не трогать, пойми. Тебе нужен врач, – сказал Робсон.

– Оставьте его в покое, раз он просит! – закричал Мэтти. – Все равно живым мы его не поднимем, не видите, что ли?

Робсон посмотрел на него словно издалека, словно тело Арта легло между ними рубежом.

– Помолчи, если умнее не придумал, Мэтти, – холодно сказал он. – Ты нам мешаешь. Твое место с ним рядом, конечно, но еще одно такое слово, и я тебя отсюда погоню. Прикуси язык.

Наверное, они его приподняли, чтобы подвести бинты снизу, – послышалось долгое захлебывающееся бормотание.

– Неужели ничего нельзя сделать? – взорвался опять Мэтти. – Не видите, как он мучается?

Робсон промолчал, да Мэтти и сам знал, что ответить на его вспышку бессилия нечего.

– Давайте носилки, – распорядился Робсон.