Вечером долго не могу заснуть. Койка кажется слишком узкой, короткой и очень жесткой. В подушке перьев — с одной курицы, не больше. Она, как блин, сплющивается под головой, и ее приходится свертывать вдвое, чтобы голова не оказалась на уровне пяток.

Жена говорила: «В море так неудобно… ну зачем тебе оно?» Неудобств действительно многовато, но не о них я думал на берегу, когда добивался участия в этой экспедиции. А об интереснейших встречах с обитателями морей и океана, о маленьких открытиях, которые всегда бывают в любой экспедиции… Я думал о Бразилии и Кубе, джунглях Южной Америки, в которых мечтал побывать, крокодилах, на которых рассчитывал поохотиться, и если не с ружьем, то хотя бы с фотоаппаратом. Я думал о веселых мулатах, которые любят петь и танцевать самбо, о барбудос с острова Свободы. О каких же трудностях могла идти речь? Нет, не мог я остаться на берегу. И добился своего, хотя это было и нелегко сделать. Все складывалось против меня. Директор института хотел, чтобы я остался на берегу, так как не были разобраны до конца коллекции, доставленные из предыдущей экспедиции. Врачу на медицинской комиссии не понравился мой левый глаз, и вместо себя пришлось на свидание с окулистом послать товарища по работе. Жена говорила, что ей все это надоело, и что уже пора остепениться, и что… В общем, жена есть жена.

Но я иду в рейс. По своему опыту я знаю, что никогда не следует откладывать что-либо на «потом».

Ночью всех разбудил сильнейший толчок и отвратительный скрежет: теплоход с ходу налетел на кромку льдов, забивших подходы к Зунду — проливу, разделяющему Швецию и Данию. Всю ночь лед скрипел, пищал за переборкой, где-то около моих пяток. Судно то останавливалось, то пятилось назад и с разбегу наскакивало на ледяное поле.

Шли с мизерной скоростью, две-три мили в час, оставляя позади черную, забитую льдом воду.

Утро серое, холодное. Необычно выглядит в эти зимние дни пролив.