Свой трудовой подвиг наша бригада в лице меня, Тургения Мумукина, и виртуоза лопаты Сууркисата Трефаила посвящает гениальному создателю…
Мумукин напрягся.
– …е..ного государства.
Это был конец.
Эм-Си Кафка смерил Худойназара Лиффчинга тяжелым взглядом, встал на табурет, придвинул голову редактора за уши поближе и плюнул ему на лысину.
– Так вы утверждаете, что это есть диверсионный акт?
– Нет, – выдавил Лиффчинг. – Это гнусный диверсионно-террористический акт, с элементами глумления над самым святым, что у нас есть.
– Ага. – Эм-Си спрыгнул с табуретки. – В таком случае объясните: каким образом диверсанты проникли в эфирный зал?
– Э… – проблеял редактор. – Втерлись в доверие… Волки в овечьей шкуре… в шкурах. Ввели в заблуждение…
Он смолк под уничтожающим взглядом котовца, а потом вдруг нашелся:
– Их же ваш охранник пропустил.
Эм-Си задумался.
– Вы что, намекаете, будто я халатно отношусь к своим обязанностям по контролю за кадровым составом? – Угрозы в голосе Кафки почти не слышалось, но Лиффчинг вспотел.
– Никак нет! – отчеканил Худойназар. – Я подозреваю заговор.
В коридоре послышался шум, колючие буркалы Кафки сфокусировались на двери, поскольку нестройный галдеж стремительно приближался к кабине редактора.
Дверь не преминула распахнуться, но сделала она это как-то странно:
Эм-Си точно помнил, что дверь открывалась наружу, а тут она открылась внутрь кабины. Причиной распахивания послужил оперативник-новичок, влетевший в дверной проем вперед головой и бесславно прервавший полет лбом о стену.
– Ну вы… Не очень-то… – послышался из коридора чей-то сердитый бас.
Наши же герои продолжали вершить скромный трудовой подвиг, не зная, что жизни их не стоят капустной кочерыжки на полях великой Родины.
Точнее, Трефаил уже понимал, куда они с Тургением попадут после эфира, но бросить работу не мог. Во-первых, надеялся, что никто не заметил мумукинской оговорки, а во-вторых – вошел в привычный полуавтоматический режим работы. Касательно Тургения можно сказать лишь одно: глухари на току бывают во сто раз бдительнее. И только в час пополудни, после слов о погоде, когда закончилась их вахта, уставший и злой Сууркисат скрутил Тургения в бараний рог: