– Я… я… – раскис диктор.

– Головка от часов ЗАРЯ! – выкрикнул Сууркисат. – Я тебя научу родину любить! – И запел: – Родина! Еду я на родину! Чтобы кушать смородину! Чтобы счастливо жить!

– Стоп, еппона мама, – прервал процесс насильственно вбиваемого патриотизма Мумукин. – Сууркисат, не насилуй диссидента, он на алименты подаст. Худой, я тебя спасу, а за это ты нам с Трефаилом организуешь отгул на майские праздники, угу?

– Офонарел, Мумукин? – загрохотал Лиффчинг. – У вас неделя прогулов.

– Вот-вот, – радостно закивал головой Тургений. – Ты про них забудешь и добавишь отгулы, трех дней нам хватит, правильно, Трефаил?

Вообще-то именно Сууркисат и офонарел от такой чудовищной лжи и наглости, но поддержать блеф друга – дело святое.

– Нет, ну зачем так? – Он с укором посмотрел на Тургения. – Совесть надо иметь, Тургений Герыч. Не три, а четыре дня.

– Ну ладно, четыре, – легко согласился Мумукин.

В результате сошлись на двух, но, по правде говоря, Мумукин не рассчитывал даже и на один отгул: ему надо было избавиться от прогулов. Теперь же, когда редактор воспрял духом и попросил освободить кабину, забыв поинтересоваться, каким образом Тургений собирается спасти выпуск последних известий, Сууркисат мог дать волю негодованию.

– Ты соображаешь, на какую хрень подписался? – шипел он Мумукину, пока они шли в эфирный зал. – Нас же живьем на капустные плантации…

– Если сейчас не заткнешься – глаз высосу, – уголком губ пообещал

Тургений.

Подобной угрозы Сууркисату не приходилось еще слышать. Рот его захлопнулся, а мозг лихорадочно придумывал достойный ответ. Ответ не формулировался даже приблизительно, поэтому Трефаилу только и оставалось пихнуть Мумукина, чтобы тот не вписался в дверной проем.

– Вот ведь… собака сутулая…

Мумукин ощутимо врезался носом в косяк, но не разбился, а рассмеялся:

– Сегодня такое будет… Ты, Трефаил, вспотеешь.

Чейнджер на два диска, шкаф, в котором хранятся фланцы с записями звезд эстрады, две топки: для проигрывателя с колонками и мониторами