– большая и для микрофона – маленькая, – вот и все устройство звукорежиссерской кабины. Кабинка диктора вообще представляет из себя каменный мешок (одна из стен, правда, стеклянная) с микрофоном, стулом и пюпитром, на котором лежат новости. К регистру парового отопления когда-то присобачили телефон, спаренный с редакторским.

Вместо звонка в регистре что-то жутким образом стучало, после чего можно снять трубку и разговаривать. Все вместе – дикторская и операторская кабины – имеет звучное название “эфирный зал”. Общая площадь – шесть квадратных метров. Соединены два помещения дверью, которую во время эфира нельзя открывать, и коммуникативной трубой – переругиваться в краткие секунды перекура.

Трефаил встал в исходную позицию, хрустнул пальцами, повращал шеей, потом тазом, пару раз присел и решил, что очередную вахту выдержит.

За закопченной стеклянной переборкой гримасничал Тургений.

Сууркисат посмотрел на циферблат паровых часов, более похожий на манометр. Тем не менее минутная стрелка почти доползла до часовой, и это значило только одно:

– Готовность номер один! – объявил Трефаил в трубу и забросил в обе топки по лопате угля.

Монитор с микрофона зашипел, и через мгновение голос Мумукина спросил:

– Сууркисат, как слышишь меня?

– Слышу хорошо. – Еще пара взмахов совковой лопатой. – Десять секунд до эфира…

Уголь стал летать в гудящие огненные чрева с поразительной быстротой, и, когда до эфира оставалось всего пять секунд, Трефаил метнулся к шкафу и вынул оттуда огромный фланец из нержавеющей стали, шпеньки, шишечки и крючочки на котором содержали запись гимна

Соседского Союза. Фланец с глухим звоном ушел в паз чейнджера,

Сууркисат вручную совместил воспроизводящую головку проигрывателя с диском, и грянули первые такты самого чудовищного музыкального произведения за всю историю островов Гулак. А за ними начался самый ужасный эфир со дня возникновения парового вещания.