Оставив ребенка, он заметался скачками, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах. Вдруг, хлопнув себя по лбу, подбежал к мальчику:
- Скидавай все!
Мальчик послушно стянул через голову майку, спустил шорты и трусы, вынул ноги из кроссовок. Он был прозрачно-тоненький, как цыпленок, с узкой костью - в отца; посиневшую кожу сплошь покрывали крупные пупырышки озноба. Освободившись от одежды, мальчик снова заплакал.
Мужчина осовело поводил взглядом по мастерской, топчась на месте:
- Где ж ты делся, зараза... тока здесь был... куды ж я его...
Потом что-то придумал, разыскал под одним из верстаков мешок с одеждой привязанного, распутал, трясясь и ругаясь, тугой узел веревки, вытряхнул содержимое на пол.
- Щас... погодь... щас переоденем тебя.
Отделил от кучи тряпья пиджак, скупо улыбнулся:
- Во! Самое оно. Хоть польза будет. Залазий.
Мальчик неуверенно прошлепал босыми ногами к пиджаку и утонул в нем. Мужчина стянул с головы кепку и принялся протирать белобрысый ежик ребенка. Впервые за всю ночь лицо его прояснилось: сквозь кору слепой тоски засветилось теплое и даже нежное, непривычное для заскорузлых мышц, сведенных судорогой недосыпа и страха. Кое-как, наскоро просушив волосы, он взял мальчика на руки и бережно отнес в дальний угол, к мешкам. Усадил, укутал, нахлобучил ему кепку, сам плюхнулся рядом:
- Ну, рассказывай, боец.
- Чиво? - мальчик хлюпнул носом и прижался к теплому отцовскому боку.
- Как жисть молодая. Почему не спим. Почему тельник мокрый. Все давай, докладывай старшине как есть.
- Там бабахает, как на войне, - жалобно сказал мальчик, кутаясь в пиджак и дробно стуча зубами.
- А ты, значит, солдат, войны испугался, да? Струсил - и с поля боя дёру, - мужчина неловко потрепал его по пшенично-желтому ежику. - А в уставе как сказано? Как я тебя учил? Трус - последний человек. Повтори.
- Трус...