Рот привязанного был заклеен широкой полосой липкой ленты, а глаза - закрыты.
Страх уже почти прошел; стараясь определить, дышит привязанный или нет, мальчик долго всматривался в его молочно-бледный круглый живот, но движения, казалось, не было. Он сделал шаг вперед; еще шаг, и еще; протянул руку, чтобы дотронуться до привязанного и разбудить, если тот спит... Внезапно из тьмы дальнего угла, слипшейся в нагромождении мешков и рухляди, завизжало:
- Диз-з-ззз! Диз-з-ззз! Диз-з-ззз!!
Громыхнув сапогом, на самую середину мастерской, под лампу, выскочил угловатый, нескладный мужчина, худой и длиннорукий, в приплюснутой кепке и мятом пиджаке на голое тело, прижимая к уху черную трубку мобильного, увенчанную тупым отростком антенны:
- Да! - захрипел он и суетливо затоптался на месте, быстро двигая в воздухе свободной левой рукой: - Иван, ну мать же твою так, а, Иван! Где вы? Га? Чиво? - он замолчал, вслушиваясь в смутный треск чужого голоса и переступая безостановочно с ноги на ногу, словно стоял босой на муравейнике. На вид мужчине было лет сорок; узкое лошадиное лицо его покрывал грубый, землистого оттенка, загар. С каждой новой услышанной фразой мужчина кривил рот, собирая кожу глубокими морщинами и задирая верхнюю губу над редкими и желтыми прокуренными зубами. - Ну трахомудия! - невесело проговорил он, наконец, и вздохнул. - А чиво мне с ним делать? И ему жрать же чего-то надо... Да ты сам вот, сам вот сиди тут и стереги, понял? Которую ночь уже не сплю, типает всего, как эта... Я ж с малым тут на руках, один тут... А его хрен поймет, синеть, вроде, начал... там где эта, на руках, на ногах... Вы когда, ну? Ну, когда забирать уже? Ты, Ваня, ты мне не говори "как в Афгане", понял? Мы там все кровью харкали, хватит с меня.