Повсюду видел он теперь синие мундиры и пожелтевшие от тревог и усталости лица французских солдат. Никто из них не обращал на него внимания. Выстрелы грохотали уже далеко впереди и вдруг умолкли. Долина наполнилась синим вечерним дымом, и два часа спустя, на берегу той же реки, у яркого бивачного костра Кекко нашел своего офицера. Радостно улыбаясь и не зная, что сказать, он протянул ему медную шапку и ружье австрийца.
— Храбрец! — воскликнул тот, показывая на него своим товарищам. — Он заколол на моих глазах гренадера! Хочешь остаться с нами? — спросил он по-итальянски.
— Да, — ответил Франческо Руска и призвал в свидетели святого Иосифа при снисходительном хохоте победоносных солдат Республики.
На другое утро ему дали амуницию убитого накануне конскрипта
— Мой друг, ты напоминаешь мне старинный рассказ о фавне, которого привели римскому консулу Сулле
В одежде конскрипта Руска оказался высок и строен; пряди черных волос падали из-под фригийского колпака на его низкий лоб; большие, близко поставленные друг к другу глаза разделял короткий, прямой нос, сильно изогнутая линия рта придавала лицу упорное, упрямое выражение. Солдаты скоро перестали дразнить его: он был слишком молчалив и как-то странно серьезен. Всё, что ему говорили, он понимал изумительно быстро, как будто сразу проснулись все дремавшие в нем семнадцать лет способности ума и воли.