- Барин, а барин! - промолвил вдруг Касьян своим звучным голосом.

Я с удивлением приподнялся; до сих пор он едва отвечал на мои вопросы, а то вдруг сам заговорил.

- Что тебе? - спросил я.

- Ну, для чего ты пташку убил? - начал он, глядя мне прямо в лицо.

- Как для чего? Коростель - это дичь: его есть можно.

- Не для того ты убил его, барин: станешь ты его есть! Ты его для потехи своей убил.

- Да ведь ты сам небось гусей или куриц, например, ешь?

- Та птица Богом определенная для человека, а коростель - птица вольная, лесная. И не он один: много ее, всякой лесной твари, и полевой, и речной твари, и болотной, и луговой, и верховой, и низовой - и грех ее убивать, и пускай она живет на земле до своего предела... А человеку пища положена другая: пища ему другая и другое питье: хлеб - Божья благодать, да воды небесные, да тварь ручная от древних отцов.

Я с удивлением поглядел на Касьяна. Слова его лились свободно; он не искал их, он говорил с тихим одушевлением и кроткою важностию, изредка закрывая глаза.

- Так и рыбу, по-твоему, грешно убивать? - спросил я.

- У рыбы кровь холодная, - возразил он с уверенностию, - рыба тварь немая. Она не боится, не веселится: рыба тварь бессловесная. Рыба не чувствует, в ней и кровь не живая... Кровь, - продолжал он, помолчав, святое дело кровь! Кровь солнышка божия не видит, кровь от свету прячется... великий грех показать свету кровь, великий грех и страх... Ох, великий!

Он вздохнул и потупился. Я, признаюсь, с совершенным изумлением посмотрел на странного старика. Его речь звучала не мужичьей речью: так не говорят простолюдины, и краснобаи так не говорят. Этот язык, обдуманно торжественный и странный... Я не слыхал ничего подобного.