- Скажи, пожалуйста, Касьян, - начал я, не спуская глаз с его слегка раскрасневшегося лица, - чем ты промышляешь?

Он не тотчас ответил на мой вопрос. Его взгляд беспокойно забегал на мгновение.

- Живу, как Господь велит, - промолвил он наконец, - а чтобы, то есть, промышлять - нет, ничем не промышляю. Неразумен я больно, с мальства; работаю пока мочно, - работник-то я плохой... где мне! Здоровья нет, и руки глупы. Ну, весной соловьев ловлю.

- Соловьев ловишь?.. А как же ты говорил, что всякую лесную, и полевую, и прочую там тварь не надо трогать?

- Убивать ее не надо, точно; смерть и так свое возьмет. Вот хоть бы Мартын-плотник: жил Мартын-плотник, и не долго жил и помер; жена его теперь убивается о муже, о детках малых... Против смерти ни человеку, ни твари не слукавить. Смерть и не бежит, да и от нее не убежишь; да помогать ей не должно... А я соловушек не убиваю, - сохрани Господи! Я их не на муку ловлю, не на погибель их живота, а для удовольствия человеческого, на утешение и веселье.

- Ты в Курск их ловить ходишь?

- Хожу я и в Курск и подале хожу, как случится. В болотах ночую да в залесьях, в поле ночую один, во глуши: тут кулички рассвистятся, тут зайцы кричат, тут селезни стрекочут... По вечеркам замечаю, по утренничкам выслушиваю, по зарям обсыпаю сеткой кусты... Иной соловушко так жалостно поет, сладко... жалостно даже.

- И продаешь ты их?

- Отдаю добрым людям.

- А что ж ты еще делаешь?

- Как делаю?

- Чем ты занят?

Старик помолчал.

- Ничем я этак не занят... Работник я плохой. Грамоте, однако, разумею.

- Ты грамотный?

- Разумею грамоте. Помог Господь да добрые люди.

- Что, ты семейный человек?

- Нетути, бессемейный.

- Что так?.. Перемерли, что ли?

- Нет, а так: задачи в жизни не вышло. Да это всё под Богом, все мы под Богом ходим; а справедлив должен быть человек - вот что! Богу угоден, то есть.