— Осталось всего несколько открытых оппозиционеров. Да Сахаров еще за всех вступается. А народ молчит. Все понимает и — молчит. Боится. Оно и понятно. Ведь паук-Андропов со своей опричниной от КГБ не пощадит никого. Как-то я сам слышал слова Софьи Андреевны: — Всех нас скоро пересажают. Поймите, советская власть незыблема. — Почему же сама она тогда не молчит? Называет себя пессимисткой. Только какой-то необычный у нее пессимизм — деятельный. Вот и в Хельсинкскую группу она вошла, когда трех ее членов уже арестовали, значит, понимала всю опасность своего шага.

По телевизору, как всегда, талдычили о новых мирных инициативах СССР, о происках империалистов, о рекордном урожае на Украине. — Вот только зерно нам почему-то приходится покупать в Канаде да в США, — буркнул себе под нос Костя и нажал кнопку выключателя.

— Как все это у меня началось? Когда от чтения самиздата и легкомыслой болтовни в курилке я перешел к чему-то более существенному? Пожалуй, когда в нашем конструкторском бюро ходило по рукам письмо в защиту демонстрантов на Красной площади. Все хвалили письмо, говорили: — Как хорошо написано! Правильно! — И никто, ни один человек его не подписал! Меня поразила эта картина всеобщей трусости, и я написал тогда свой первый фельетон.

Кто-то предлагает подписать письмо с таким текстом: ДВАЖДЫ ДВА — ЧЕТЫРЕ. Ему дружно отвечают: — Это точно! Несомненно! Правильно! Но подписать письмо — не могу. Вдруг начальство считает иначе? А у меня дети. А что, если это письмо, да с моей подписью, попадет за границу?! прозвучит по «голосам»?! Тогда меня просто посадят, — как дважды два!

Был такой американский публицист — Арт. Бухвальд. Его фельетоны с едкой критикой американских несуразностей часто можно было встретить на страницах еженедельника «За рубежом». Подписав свое творение псевдонимом «Арк. Бухман», я отпечатал его дома на своей старенькой «Эрике». Экземпляр оставил себе, другой подкинул в нашу курилку, а остальные — тоже тайком — побросал в телефонных будках, в салонах автобусов. В нашей компании мой фельетон имел успех. Мне тоже дали его прочесть, — и вместе с другими я ахал, смеялся и гадал: — кто он, этот таинственный Арк. Бухман? Успех щекотал мое самолюбие, я ощущал себя почти героем. Но все отравляла ядовитая мысль: — Сам то я письмо в защиту демонстрантов тоже не подписал!