Но он направился к ним, высокий, коротко остриженный, в сером пиджаке с двумя разрезами. Он подошел к ним и что-то сказал, они потеснились, и он сел, положив руку на спинку капитанского стула. Неужели он начнет им сейчас рассказывать про свою графику?

Тут включился в работу радиоузел теплохода и заиграла музыка из "Оперы нищих". Я сидел и думал, что лирикам моего типа легче жить. У нас все неясно: грусть и недовольство собой, а стоит увидеть девушку или радиоузел начнет работу - и все меняется. Мы похожи на радиоприемники с плохой комнатной антенной: много разных звуков и много помех, ничего не поймешь. А стоит ли выводить антенну наружу, да еще делать ее направленной? Куда направлять ведь неизвестно, и пусть так будет, все лучше, чем психология Скачкова, с которой жить, должно быть, почти невозможно.

- Дайте счет, Зина.

Она вынула из кармана блокнот и стала считать. Она стояла совсем близко, точеное, как шахматная фигура, существо в черной юбке и нейлоновой кофточке, и считала:

- Солянка два раза, бифштекс два раза...

- Сколько же вам все-таки лет? - спросил я.

- Двадцать, - сказала она тихо. - Я из Павловска.

Ей-Богу, она чуть не плакала. В ней, должно быть, в эту минуту звонили все ее тихие колокольчики и пустые фужеры...

- Вечером погуляем по палубе? - осторожно спросил я.

Она кивнула и отошла.

В эту минуту с грохотом отлетели стулья, и я увидел, как вскочили капитан и Скачков. Капитан взял Скачкова за лацкан пиджака.

- Что-о? - гремел он. - Пятки вместе, носки врозь? Это мы-то? Ать-два?

- Осторожно, - сказал Скачков, освобождаясь, - владею приемами бокса и самбо.

Вскочили старлей и техник-лейтенант.

- А по по не по? - улыбаясь сказал старлей, поворачивая Скачкова за плечо.

Это означало: "А по портрету не получишь?"

Я подбежал и стал оттирать Скачкова от летчиков.

- Товарищи, вы же видите, он пьян.

- Сопляки и дерьмо! - гремел капитан.