Юра сразу обмяк, дыхание стало откровенно тяжелым и частым. Рукавом штормовки отер вспотевшее лицо и сидел неподвижно, уронив руки на колени. Ему и до этого было худо, но он бодрился, скрываясь от Кавуненко. Теперь, когда понял, что Кавуненко все равно знает, прятаться не имело смысла, и он отпустил себя. Я протянул ему облатку с таблетками аскорбинки, но он не шевельнулся.

– Ну что? Рот ножом разжимать? – Володя сказал это кисло, без обычной твердости, словно выбился из сил. Юра удивленно посмотрел на него, положил на язык пару таблеток и задвигал челюстями механически, выполняя нужное, но неприятное дело.

Мы с Кавуненко вылезли из пещеры. Температура быстро падала. Пар от дыхания мгновенно кристаллизовался и оседал на лице и вороте одежды, припудривая их изморозью.

Я сказал Володе, что он зря расставил точки над «и» – желание скрыть болезнь давало Пискулову силы бороться с собой.

– Хоть на этом держался бы…

Кавуненко притулился к снежному брустверу и долго молчал. Мне показалось, что он засыпает. Я тронул его за плечо.

– Ну что? Что?! Думаю я, думаю… Ерунда это все. На этом не продержишься. Через полчаса решил бы стать честным: нельзя, мол, скрывать от ребят… Люди слишком благодушны к себе, даже когда ведут войну против себя же. Тут грубость нужна. Мордовать себя надо. А лучше, когда другие мордуют. Обозлить бы его…

– Человек должен сам справиться…

– «Должен»! Все у вас «должен»… Моралисты… Ты час назад ничего не был должен. Альпинизм называл глупостью. Может, и прав был…

Я понял не сразу. Ждал, что последняя фраза обернется, как всегда, очередной едкой шуткой. Но он смотрел в сторону, боясь заглянуть мне в глаза. Помолчав, он вяло опустился на снег и добавил:

– Пошутил я. Не волнуйся…

Я сделал вид, что поверил. Но в душе все же заподозрил… «Воюет не столько с Пискуловым, сколько с собой», – подумал я.