Уж очень захотелось поглядеть на Катину зазнобу. Ждала она его в этот день. Что завёлся у неё «ухажёр», я давно уже знала. Катя мне про него рассказывала, очень его хвалила. Работал он фельдшером в Егорьевске, в Москву часто наведывался. Одинокий был (то ли сам бросил жену, то ли его бросили, не помню). По Катиным рассказам выходило, что имеет она на него виды серьёзные. Был он в летах, да и Кате в ту пору уже порядочно было. Думаю, обязательно надо посмотреть, что за человек.

У Кати всё та же комнатка-светёлка. Флигелёк деревянный, перенаселённый, стоит меж наших мрачных казарменных военных домов, палисадничек перед ним, кусты сирени. Но тут поздняя осень, ветки голые. Флигелёк продувает насквозь, отопление печное, а Катя вообще обогревается только от плиты. Сложена она у неё прямо в её «келейке». Прихожу. Пахнет пирогами, в комнатке жарко, Катя уже всё испекла, на стол поставила, прикрыла, прибралась, сама приоделась — ждёт.

— Покормить? — спрашивает меня.

— Да нет, — отвечаю, — подожду. Впрочем, знаете что? Я попозже зайду.

Вернулась к себе, благо дом наш рядом, думаю, пусть встретятся без меня. Задержалась. Возвращаюсь к Кате уверенная, что она будет сердиться, что я так поздно. Стучусь, вошла: в комнатке совсем свежо — всё выдуло. Катя плиту газетой застелила, села для тепла прямо на неё, жакетик на плечах, книгу читает. Увидела меня, вспыхнула, может решила, что это он стучит, смутилась. Потом улыбнулась, как-то удивительно молодо улыбнулась, как девчонка: и виновато, как-то в себя, улыбнулась, грустно-грустно. И только тут, в первый раз я заметила, как много седины у неё на висках и что лицо у Кати усталое, преусталое.

— Теперь уж, значит, не придёт, — сказала она, слезая с плиты. — Садись, будем есть пироги.

Чем больше старилась Катя, тем сильнее проявлялись в ней родственные чувства, крепче связывали кровные узы.

Теперь основные Катины заботы были сосредоточены вокруг сестры.