Тут вокруг игроков собирались полупьяные болельщики без гроша в кармане, которым весь свет не мил. Тут и наполовину трезвые картежники, которые лишь в неверной игре могут что-нибудь приобрести или потерять, а в жизни они давно уже все потеряли, если не родились потерянными. Между двумя конами покера или двадцати одного они подкалывают и язвят друг друга, особенно тех, кто послабее и позастенчивее, и делают это с бессознательным цинизмом, с бестактностью бесчувственных людей, которые и у других всегда предполагают полную нечувствительность. О событиях в мире они судят со своей низменной и мрачной точки зрения.

– Замечаете вы, люди, что этот Гитлер делает с несчастными иудеями? – говорит кто-то, слышавший о немецких лагерях в только что захваченной Польше.

– Настали и для них черные денечки!

– А настанут и еще почернее, – добавляет сидящий в углу мелкий железнодорожный служащий, уволенный на пенсию из-за болезни сердца и алкоголизма и решительно ничего не имеющий против евреев, но много имеющий против целого мира и всего сущего в нем.

Менто и слышит и не слышит. Предпочитает не слышать. Это, однако, трудно, особенно когда к нему прямо обращаются люди, которые не прочь поковырять в тайной ране ближнего.

– А в самом деле, кто ты, Херцика? Ни настоящий еврей, ни христианин. Какой ты веры? – спрашивает его, тяжело ворочая языком, сын крупного торговца, молодой парень, бросивший дела и уже скатившийся на дно.

Менто, которому и в лучшие времена не нравились разговоры о вере, отвечает как бы вскользь, стараясь перевести все в шутку:

– Я капитан великого транс-атлантика «Титаник».

– Правильно! – поддерживают его голоса из полутемной глубины комнаты. – Правильно! Да здравствует капитан Херцика!

Неприятная тема, казалось бы, погребена под этим разгульным, пьяным криком; однако она не угасает. И снова кто-то бестактно и простодушно рассказывает, как Гитлер идет из одной страны в другую и всюду поголовно истребляет евреев.