– А не дойдет ли это и до нас и не настанет ли, упаси боже, и Херцикин черед? – говорит кто-то шутливо-озабоченно.

– А что ж, коли такая каша заварилась.

– О Херцике ты не беспокойся. У Гитлера своя лавочка, а у Херцики своя, – вставляет Менто, который, напевая, вытирает стакан и разглядывает его на свет. И продолжает мурлыкать себе под нос.

– И правда, где же Гитлеру с «Титаником» справиться! Все смеются, пока их не одергивают картежники, те заправские игроки, которым все это мешает, потому что они не любят ни шуток, ни болтовни, ни смеха и ничего на свете, кроме монотонного шуршания карт и ассигнаций в игре, которая на вид вечно одна и та же, а на самом деле скрывает в себе возможности бесчисленных вариаций.

Такие шутки были для Менто Папо не совсем приятны. Отдалившись от остальных евреев, он не привык делить со своими соплеменниками ни добро, ни зло, а тут его снова связывали с ними. Но Менто прикидывался беспечным и делал то, что в этой компании было самым правильным: принимал шутку как шутку и шуткой же отвечал. И все-таки, смеясь вместе с остальными и бессознательно стараясь не выделяться среди них, он часто чувствовал, как по спине его прокатывается быстрой ледяной волной какая-то неведомая доселе дрожь. Некое атавистическое чувство даже ему говорило о надвигающейся опасности. В такие минуты он смеялся преувеличенно весело, стремясь обмануть собеседников, подбросить им какую-нибудь новую тему для шуток и заглушить в самом себе зловещий голос.

В первые месяцы 1941 года установившаяся в городе мрачная атмосфера нервного ожидания, озабоченности и недоброго молчания начала все больше сгущаться. Даже в «Титанике» шутки стали редкими, а смех замер. Люди заходят, как» и раньше, пьют каждый свое, картежники сколачивают партии, но говорят мало и главным образом о вещах незначительных; да и то разговор поминутно прерывается, и взгляды нерешительно и недоуменно перебегают с лица на лицо.