А когда в апреле «докатилось» и до Сараева, то есть когда Германия, напав на Югославию, быстро и легко сломила ее и в Сараеве установилась власть усташей, начавшая принимать меры для осуществления плана истребления сербов и евреев, Менто Папо скорее растерялся, чем струсил. Однако, прежде чем он смог понять истинную природу своей растерянности, она успела превратиться в страх. И притом какой страх! Какого Менто и представить себе не мог, слушая разговоры о страхе других людей в других краях света. С первого же дня оккупации число посетителей «Титаника» начало уменьшаться. Одни точно в воду канули, другие проходят мимо, но не заглядывают: опускают голову или быстро окидывают глазами дом, где находится «Титаник», точно он разрушен и от него осталось пустое место, которое ничем не напоминает о том, что здесь было кафе. Когда Менто пробует прикинуться, будто ничего не понимает и, стоя в дверях своего обезлюдевшего заведения, как в былые времена, шутливо и по-приятельски окликает кого-либо из бывших собутыльников и партнеров, тот ускоряет шаг и отвечает на приветствие одними глазами, как немой. Заспешили и те, кто никогда никуда не торопился.

В один прекрасный день сбежала и Агата, причем не после обычной ссоры и драки, а тихо и незаметно. В то утро, когда Менто, по вызову, адресованному всем евреям, пошел в полицию, чтобы зарегистрироваться в качестве «жида», сдать свой торговый патент и получить желтую повязку со Звездой Соломона, Агата собрала все деньги, одежду и ценные вещи, какие только могли найтись в их доме, и бесследно исчезла. Бегство жены-католички, которая сама призналась ему, что брат у нее – усташ, оказалось для Менто столь красноречивым знамением и таким ударом, что оправиться он уже не мог. Он увидел, что люди бегут от неприятностей и риска. Все, что его окружало до сих пор, отваливалось и спадало с него, как шелуха, кусок за куском, и посредине оставался Менто Папо, еврей без связей с евреями, одинокий, без денег, без веса, без имущества, голый, немой и бессильный.