-- Что это значит? -- спросила Нина.

-- Я осуществлял свою воспитательную роль, стоя на позиции разумного консерватизма.

-- Не консерватизма, а идиотизма. И почему нельзя было договориться с ней раньше?

-- Вы же слышали, Кравцов приказал ей обождать в коридоре.

-- Кравцов прикажет ей ходить на голове -- вы и это будете приветствовать?

-- Еще бы! С такими-то ножками!

-- Хватит пошлостей!

Она быстро пошла по коридору мимо черных, уличными огнями умноженных окон. Маркин шел следом, слегка прихрамывая. На ходу становилось заметно, что у него одна нога короче.

-- Нина, не торопитесь. Позвольте, я вас провожу.

-- Не надо.

-- Что изменилось со вчерашнего дня? Вчера вы меня терпели.

-- Вы мне надоели своим паясничеством.

Пошли молча, она впереди, он за ней.

-- Нина, это нечестно, -- сказал он вдруг сломанным голосом. -- Вы пользуетесь... Ну да что говорить. Она хмуро смягчилась:

-- Ладно, идите.

...Лестница мраморная, перила широкие, в три ладони. Как прекрасно было бы кататься на таких перилах в детстве. Вжик -- и внизу. Студенты до сих пор катаются...

Она шла легко, чуть скользя по этим перилам перчаткой. >>

НИНА АСТАШОВА И ЕЕ БЛИЗКИЕ

Холодный ветер гонит-гонит, и такая тревога во всем. Дымные струи поземки мечутся по голому льду. Не люблю зимних свирепых вечеров. Мимо мчатся машины в слезящихся пятнах огней; сливаясь, они превращаются в полосы, лучи, мечи.

Машины -- дикие звери нашего городского мира. Пещерные медведи, саблезубые тигры. Человекоядные. Гудеть им запрещено, они мчатся молча, стиснув зубы. Лишь изредка прорывается короткий сдавленный сигнал: это шофер не выдержал, нажал гудок -- опасность близка. Я вздрагиваю и вспоминаю Лелю. Любимая моя подруга и, в сущности, единственная, она погибла под машиной шесть лет назад, как раз зимой, вечером, в часы пик. Димке было всего полгода. Разумеется, я его взяла.