Я схватил ее коробку и побежал вслед за ней, а за нами высыпала и вся толпа.

- А ты, коли рожаешь ребенка, так ты его не бросай, как щенка! - вдруг, как обухом по лбу, громко и отчетливо проговорил какой-то из слушателей, видом лавочник.

Бедная белошвейка остановилась, и хотя она и была вся измучена и лицо ее опухло от слез, - в ней проснулась на минуту бойкость "белошвейки", которая иногда вынуждена давать дуракам сдачи.

- Послушайте! - смело сказала она, останавливаясь. - Вы как смеете говорить дерзости?

- Чего бормочешь! - прикрикнули на него некоторые из артельщиков, нашел время галдеть!

- Да, - настойчиво болтал нравоучитель. - Коли родишь, так не бросай! А то только бы хвостом повертеть? Нет, шалишь!

Вот и поплачь, матушка, ничего!

- Перестань, дурак! - закричали сочувствующие бедной женщине люди.

Дурак не перестал бормотать, и это бормотанье как будто приковало ноги девушки к земле: она не трогалась с места и гневно смотрела на удалявшегося дурака.

- Пойдемте! - сказал я. - Может быть, поезд еще не ушел.

Она пошла, но слова нежданного дурака, очевидно, ошеломили ее, и она, сделав два-три шага быстрых и стремительных, вдруг замедлила походку и, продолжая рыдать, говорила гневно и медленно:

- Скверный! Чтоб я бросила ребенка... Что я, собака?

Я бросила! Когда мне кормить нечем? Чем я буду кормить?

Опять градом льются ее слезы, и мы быстро идем вперед.

И вдруг опять остановка.

- Кабы у меня были родные или кто-нибудь на свете...

У меня никого нет! Я сирота! Каждый год у нас родит кухарка, и все ребята живы... Девять рублей получает, платит в деревню...

И все живы... А я?

Горькие слезы.

- ...Я еще и в мастерицы не вышла... Скверный какой!..

Я бы его нашла потом! Их в деревню отдают... Бросила ребенка!

Подлец эдакой! Я бы нашла его...

- Пойдемте, пойдемте, пожалуйста! - говорил я.