- Вообще-то верхняя планка - расстрел. Высшая мера социальной защиты, как говаривали наши деды. В этом случае, конечно, никакого расстрела, но, я думаю, не меньше пяти лет при хорошем раскладе карт. Однако она...

- Наотрез, да. - Я закурил. - Суд будет?

Конь зачем-то посмотрел на часы и сказал:

- Через месяц. - С жалостью посмотрел на меня: - Изнасилования нет, поэтому дело слушается открыто. Дежурное блюдо. Две раны на ее теле признаны ножевыми ранениями. Скорее - царапины. Так что исправработами и шестью месяцами этот гад никак не отделается.

- Этот?

- Остальные убиты. - Конь тщательно размял папиросу и со смаком закурил. - Оба - ножом. Очень большим. Очень. Двумя ударами - один в сердце, второй - в горло. Или наоборот. - Он спокойно выдержал мой взгляд. - Ссан Ссанна не знает, где он живет. Скучает без него. После встреч с Андреем у нее прекращалось жжение в мочевом пузыре, он даже сжимался до размеров теннисного шарика.

- Кто? - тупо спросил я, бросая окурок в тарелку с солью.

- Мочевой пузырь.

Спустя месяц я отправился в суд, не предупредив Коня. До районного суда - двухэтажного невзрачного зданьица - я добрался пешком: оно располагалось в пятнадцати минутах ходьбы от нашего общежития. Дело слушалось на первом этаже, где сизолицые рабочие в коридоре лениво обдирали со стен и потолка штукатурку, вяло поругиваясь с судейскими и пришлыми вроде меня.

С утра шел серый дымный дождь, в зале было сыро, холодно и сумрачно, но включать лампы из-за ремонта было нельзя. Милиционер курил у приоткрытого окна, но дым упрямо слоился в зале. Я устроился у двери и стал разглядывать Веру Давыдовну с дочерью, а когда толстый милиционер с пухлым детским лицом ввел подсудимого, переключился на него. Это был молодой человек моих лет, невысокий, с ярким румянцем на щеках и чахлой льняной бородкой, которую он непрестанно почесывал, оглаживал и всячески теребил.