Жителей полувымерших окрестностей, с опаскою ступивших на рассекреченную почву городка, ждало горькое разочарование. Все, что могло быть хоть как-то приспособлено к хозяйству, оказалось собрано, сметено и вывезено военными с какой-то вовсе не военной, мелочностью. Ни одного унитаза, ни одной дверной ручки, ни одного шпингалета или оконного стекла не оставили солдаты за собою, как будто после их ухода городок должен был достаться не собственным обнищалым согражданам, а злейшим, непримиримым врагам, каким-нибудь монголо-американцам. Если же оставалось среди гарнизонного хозяйства что-то хоть более-менее полезное, но непригодное для вывоза – батарея отопления или приваренный намертво металлический бак, то выведено из строя: подпилено, просверлено, погнуто. Пожалуй, военные не поленились бы и заминировать свое хозяйство – пусть их, собак, разорвет, чтоб не зарились, – если бы дорогие мины не годились для более важных дел.

Пожалуй, единственным сокровищем этих мест, которое не удалось ни забрать, ни продать, ни изгадить, остались обширные лесные угодья и чистое озерцо удивительной красоты, ранее недоступное. Под защитой колючей проволоки, электронных ловушек, псов, людей и пулеметов этот заповедный уголок секретной природы, одичал и разбушевался до такой первозданной степени, что с ним не мог сравниться ни один государственный заповедник, ни один заказник или национальный парк.

Сначала местные селяне, а затем вездесущие городские обладатели транспорта стали находить здесь грибы таких размеров и в таком количестве, что поползли слухи о радиоактивной мутации. Расплодилось здесь в невиданном количестве и дикое зверье. В районном листке

“Край” как-то появилось фото ошалелого от радости мужика, держащего рядом с собственным свиновато-грибным лицом гриб размером с поросенка, причем заметка оканчивается следующим примечанием: