да-да, у него то же самое: дядюшка Роберто все лаской, лаской, а затиранил маленького Маселито, господи, такая кроха, и без отца, думай о завтрашнем дне, сынок, потом дядина пенсия - смех и слезы, а его речи: " в первую очередь мы нуждаемся в сильном правительстве", "у нынешней молодежи ветер в голове, вот мы в их годы..."; его рука по-прежнему на Лининой ладошке, с чего это он весь размяк и так остро вспомнился Буэнос-Айрес тридцатых-сороковых годов, не дури, старина, лучше Копенгаген, куда лучше Копенгаген, и хиппи, и дождь у леса, ха, но он же никогда не ездил автостопом, можно считать никогда, пару раз до университета, а после появились деньги, какие-никакие, но хватало и на костюмчик от хорошего портного, и все же могло выйти в тот раз, вспомни, когда ребята всей компашкой задумали плыть на паруснике - три месяца до Роттердама, заходы в порт, погрузки, и всего шестьсот песо, не больше, ну помочь команде, то-се, зато встряхнемся, проветримся, какой разговор плывем, да-да, кафе "Руби" на площади Онсе, какой разговор, Монито, шесть сотен, легко сказать, когда деньги так и летят - сигареты, девочки, встречи в "Руби" кончились сами собой, отпали разговоры о паруснике, думай о завтрашнем дне, сынок, Шепп-чхи! Ага, опять - иди отдыхай, Лина! Сейчас, милый доктор, еще минуточку, видишь, коньяк на донышке, такой теплый, попробуй, правда теплый? Что-то он, видимо, сказал - но что именно? - пока перед глазами стоял забытый "Руби", потому что Лина снова уловила, угадала в его голосе то, что пряталось за дурацкими словами "прими аспирин", "иди отдыхай", "дался тебе этот Копенгаген?". И впрямь, теперь, когда белая и горячая ладонь Лины лежит в его руке, все можно назвать Копенгагеном, все могло быть Копенгагеном, парусником, если бы шестьсот песо, если бы побольше пороху и романтики. Лина вскинула на него глаза и тут же опустила, будто его мысли - жалкий мусор времени! - лежали прямо на столе,