за пятьдесят тысяч избавился от головокружений, а теперь эта малявка вынимает его нутро по кускам, Шепп-чхи, еще бы, кто же глотает таблетки без воды - застрянет в горле, дурила. А она, помешивая кофе, заглядывает ему в глаза старательно, почти с почтением... хм, если вздумала надо мной посмеяться - ей несдобровать, нет-нет, кроме шуток, Марсело, мне нравится, когда ты становишься похожим на доктора или заботливого папочку, не сердись, я вечно ляпаю что попало, ну не сердись, да кто сердится, с чего ты взяла, дуреха, нет, ты рассердился за доктора с папочкой, но поверь, я имею в виду совсем другое, правда, ты такой хороший, милый, когда говоришь про аспирин и... подумать, не забыл - принес, а у меня из головы вон, Шепп, видишь, как во-время, но если честно, Марсело, когда ты держишься со мной этим доктором, мне чуть-чуть смешно, не обижайся, кофе с коньяком прелесть, спать буду как убитая, ну да, с семи утра в дороге - не веришь? три машины и грузовик, нет, грех жаловаться, разве что гроза напоследок, но зато - Марсело, коньяк, Киндберг, та-ра, Шепп. Ладошка, перевернутая кверху, доверчиво затихает на скатерти среди крошек, когда Марсело ласково гладит ее - ерунда, он не в обиде, он сам видит, как тронута Лина его вниманием, по сути пустячным: таблетки аспирина, вытащенные из кармана, и эти наставления, побольше воды, а то застрянет, и кофе с коньяком, обязательно; вот так, нежданно-негаданно, - друзья, правда, а в комнате, наверно, совсем тепло и горничная откинула одеяло, как, должно быть, водится в Киндберге, старинный обряд гостеприимства, "добро пожаловать" усталым путникам и глупым медвежатам, готовым мокнуть до самого Копенгагена, чтобы потом, да тьфу на это потом, Марсело, я же сказала - не хочу себя связывать ничем, не желаю-лаю-лаю, Копенгаген - он как мужчина, встретились и разошлись (а-а-а!), день жизни, я вообще не верю в будущее, дома только и талдычат о будущем, плешь проели этим будущим...