Нервы успокоились. Мальчишка из рыбацкого домика на берегу подошёл к машине: провёл подозрительное расследование и от отца, стоящего у него за спиной, получил знак куда-то сбегать. Я пытался понять киргизский характер: всё очень упрощено. Если есть, что сказать или дело какое, говори покороче, не юли. Всё без околичностей, каждое слово очень отрывисто... Потом приехал один на ишаке и после коротких расспросов поведал, что впереди в одном из домов есть тридцать-сорок килограммов рыбы - столько, сколько нам нужно. А до этого все трепались о том, что форель не поднялась. Мы вернулись тем же путём, каким приехали. Сел рядом с нами. От него разило ишаком и рыбой. Принесли. Переговаривались между собой. Говорили о посте впереди. И, прежде чем отдать нам рыбу, поставили условие: -- Если вас остановят, мы вас не знаем. -- Тогда спусти цену. -- Она и так низкая. Брат прикололся: -- Мы похожи на людей, которые закладывают? -- Нет. -- Не бойся так властей, старик, те времена миновали. -- Я никогда не боялся властей. Я людей боялся... *** Они пересчитали деньги при свете фар и пропали в темноте. У первых же ворот нас остановили. Старуха, которая вышла за нами, когда мы сюда приехали, чуть под колёса не бросилась. Сморщила лицо в улыбке. Отошла. Уставилась на людей от власти, склонившихся над задом машины. -- Влипли, что ли? -- На номера посмотрите. Вы не имеете права открывать багажник нашей машины. -- Мы любой багажник можем открыть. -- Посмотри на этот документ! -- ... *** Когда выезжали со дна оврага на асфальт, я задремал. Я сидел на дне Ыссык-куля и, сложив под себя ноги, разговаривал с каким-то английским фермером. Проснулся. Прямо у меня на коленях уселась какая-то женщина в чалме. У сидящего рядом на коленях прикорнул мужик. Все молчали. Они так торопливо тараторили на киргизском, что ни слова нельзя было разобрать. В ночной темноте мы затормозили возле черноты домов и кустарниковой ограды.