Впрочем, что там время терять на уже сотворенное. Ведь еще доморощенный гуру Карнеги в свое время наездился всем по ушам, что переживание жизни не продляет. Лучше подведем, каким бы ни был ничтожным, жизненный итог. Неужели, кроме останков похоронить, мне и оставить нечего? Другие вон успевают до моих годов, кто новеллку о дуэли бойкую настрочить, кто в историю в чине генерала загреметь. Конечно, и я, как всякий ищущий себя молодой человек, бумагу парой рассказов испачкал. Но кто будет их по моей кончине читать? И кто обо мне, вообще, вспомнит, кроме, быть может, друзей в очередную годовщину падения кирпича.

Нет, что-то должно быть главное, что я должен был завешать здесь. Неужели забыл? Вспомнил! Вот оно, главное! Детей-то я, продолжателей, после меня, кажется, не успел оставить. Возможно, это кому и покажется метафизическими предрассудками, но мне стало обидно уходить, не оставив кому-нибудь мои наследственные склонности, болезни и таланты! Кто бы чего там не говорил, а без похожих на тебя карапузов отправляться на тот свет как-то не очень и по себе. И ведь сколько раз, дурак, бога молил, чтобы в этот раз у нее чего-нибудь там не сработало! А сколько раз их мочу на гинекологический анализ пробовать таскал? Это же немыслимо было так упорно от детей избавляться! Это скольких же я на тот свет, быть может, гениев, красавец да и просто хороших людей отправил. Да таких не то что куском крыши, таких электрическим стулом убивать мало.

Хотя нет, постойте, были же и темные своим исходом случаи. Вот даже в Минске прошлой весной на сборах офицеров запаса. Ее звали Ирочка, и познакомился я с ней в увольнении в минском музее изобразительных искусств. Работала она там не экскурсоводом и даже не экспонатом, хотя, скажу, с ее телом греческой богини администрация допустила явную ошибку, предложив ей лишь место на полставки в гардеробе.