Декорации для второго акта были уже поставлены. Придерживая обеими руками трен белого платья, изящнее и миниатюрнее, чем когда-либо, Кис-Кис пробиралась на место.

— Дочурка! — задел ее первый комик, игравший по пьесе ее отца.

— Отвяжись, — отрезала она, проходя дальше.

— За что, мамочка, видит Бог — невинен.

От комика несло водкой и он едва ворочал языком.

Дебютантка, высокая, немного полная девушка, прекрасно нагримированная, с темными, немного мрачными глазами, была еще очень молода, несмотря на некоторую громоздкость фигуры.

Она заметно волновалась.

Горский говорил ей что-то, стоя рядом у кулисы.

Кис-Кис похолодела. «Начинается!» — мелькнула в ее головке, но овладев собой, она подошла к дебютантке и спросила ее с любезной улыбкой:

— Что, боитесь?

— Ужасно! — чистосердечно созналась она, доверчиво и ясно улыбнувшись подошедшей.

— Елена Александровна, приготовьтесь, — шепнул ей помощник.

Кис-Кис обдернула привычным жестом юбку, тронула прическу, перекрестилась и ступила на сцену.

Публика любила Танину за хорошенькое личико, за подкупающую веселость, за милое щебетанье веселых и трогательно грустных ролей.

До Ратмировой, «героиней» была одна, не пользовавшаяся успехом, актриса. Это еще больше укрепило престиж Киски.

Теперь же Танина боялась новой соперницы и «старалась» играть.

Роль Пии — глупенькой и наивной щебетуньи — была не из ярких. Но Кис-Кис так мило стреляла в абонементные ложи и первые ряды, что публика ласково отнеслась к своей любимице.

Кис-Кис ликовала.

— Ну, что? — наскочила она за кулисами на антрепренера-рыбника.

— Сахарная! — пробасил тот, — одно слово сахарная, — и вкусно чмокнул ее розовые ладони.