— Почему же! — вдруг развеселился Петрович. — Очень даже все понятно! Вперед, орлы!

Все трое двинулись к выходу.

— Мишенька... — тихо окликнула Вера.

Михаил остановился как вкопанный, испуганно повернулся:

— Чего?..

— Ты бы полуботинки-то надел, — ласково посоветовала Вера. — Что же ты в одних носках на улицу! Холодно, дождик...

«Чао, бамбино, сори...» — пела Мирей Матье. Ее голос несся из открытого окна единственного в поселке трехэтажного дома, где жил Петрович.

«Чао, бамбино, сори...» — вторил знаменитой француженке не лишенный приятности другой женский голос под аккомпанемент баяна.

Петрович неловко вылез из мотоциклетной коляски, с гордостью прислушался:

— Ксюшка репетирует. С пластинки учит. Любую мелодию на лету ухватывает.

Он тряхнул термосом с золотом, смущенно добавил:

— Если нам за эту штуковину чего-нибудь отвалят — сразу же ей аккордеон справлю и пианину куплю.

— Не пианину, а пианино, — поправил его Генка.

— Все равно куплю, — упрямо сказал Петрович. — Сейчас переоденусь, порубаем и двинем. Ксюша беляши делает — пальчики оближете! — Петрович открыл своим ключом дверь и с порога заорал: — Ксения! Мечи на стол! В область едем!

Музыка разом оборвалась. Из комнаты выскочила жена Петровича с баяном в руках, в стареньком синем тренировочном костюме. Она была чуть моложе Петровича и сохранила на своем широком добром лице пятидесятипятилетней казашки следы веселой, разгульной степной красоты.

— Здравствуйте, Ксения Мухаммедовна, — церемонно поклонился Генка.

— Привет, ребята! — счастливо улыбнулась Ксения Мухаммедовна и рванула на баяне какой-то дурашливый проигрыш. — Петрович, солнце мое! Как здорово, что ты пришел так рано. Приготовь чего-нибудь пожевать. Я просто с голоду умираю.

Петрович поскреб в затылке, осторожно покосился на Генку и Михаила:

— А что, обеда нету?