— Ладно тебе. Разорался. Бери паспорт и чего там тебе нужно, и поехали. У меня пообедаем перед дорогой, — сказал Петрович.

Генкина комната уставлена старинными деревянными прялками и прочей резной русской утварью. Было два самовара начала века, деревянный раскрашенный ангелок, наверное, выломанный из деревенского церковного аналоя; три иконки мирно соседствовали с цветными фотографиями американских автомобилей. На телевизоре «Юность» стояло католическое распятие, на собственноручно сработанном стеллаже — все пятьдесят два тома Большой Советской Энциклопедии и стереомагнитофон с небольшими колонками. В отличие от комнаты Михаила у Генки чисто, прибрано.

— Ты никак в Бога веришь? — спросил Петрович, разглядывая иконки и распятие.

— Это предметы искусства и старины. Антиквариат. Так сказать, наследие предков, — холодно ответил Генка.

— Чего ты мне мозги пудришь? — усмехнулся Петрович. — Что я, твоих предков не знал? У них отродясь такого не было.

— Я не о своих предках, а о наших общих.

— У нас с тобой общих предков ни хрена не было. Не вкручивай.

В комнату влетела маленькая Юлька. Теперь у нее на голове красовалась замечательная спортивная шапочка для горнолыжников.

— Так хорошо, Ген? — закричала она с порога.

— Теперь порядок. И кончай с этой безвкусицей! Поехали. Я готов!

Когда все вышли из комнаты, оказалось, что Вера сидит в прихожей и ждет их. Вместо бабьего платка на ней была такая же, как у Юльки, горнолыжная шапочка.

— Другое дело, — сказал Генка. — А то черт-те что напялят на себя!.. Что из города привезти?

— Михаила. — Вера загадочно улыбнулась, глядя Генке в глаза.

— Я серьезно, тетя Вера!

— Я еще серьезней, — ответила Вера и долгим нежным взглядом одарила прифранченную, чуточку нелепую, тощую фигуру Михаила.

Михаил стоял, боясь пошевелиться. Петрович с уважением посмотрел на Веру. Генка ничего не сообразил:

— Тьфу! Живет, как на облаке. Но иногда совершенно не понять!