— Уже жалеют, — сказала Ксения Мухаммедовна. — Как я поняла из их намеков, они с утречка собирались по начальству идти — сознаваться. Все спорили, с кого начать. Мой-то партийный, так он уговаривал прямо в райком податься, а Генка твой просил райком напоследок оставить. Дескать, когда уже деваться будет некуда. А сначала, говорил, надо в исполком и прокуратуру...

— Господи, спаси и помилуй. А Мишка?

— Мишка все помалкивал. Ты ж его знаешь.

— Знаю, — всхлипнула Вера. — Я на него с детства глаза пялила.

— Интересно, и на сколько же их могут засадить за это?

— Если нет жертв...

— Сомневаюсь, — сказала Ксения Мухаммедовна. — Это вряд ли. Мой Петрович ужас какой здоровый! Вот ему шестьдесят, а он ведь, совестно сказать, ко мне по этой самой части каждый день претензии имеет!..

— Да что ты... — с нескрываемой завистью сказала Вера.

Ксения Мухаммедовна ногой прикрыла кухонную дверь, взяла баян, осторожно тронула пальцами клавиши и негромко запела старую известную песню: «Тюрьма Таганская — все ночи, полные огня, тюрьма Таганская, зачем сгубила ты меня?.. Тюрьма Таганская — я твой бессменный арестант, погибли юность и талант в стенах твоих...»

Рано утром Генка, Михаил и Петрович ехали на мотоцикле. Навстречу им показались четыре груженых самосвала из их конторы. Самосвалы посигналили светом и притормозили. Остановился и мотоцикл.

— Ну как, ребята, сдали? — спросили водители. Генка одной рукой ткнул Михаила в спину, второй ущипнул Петровича.

— Сдали, сдали! Еще вчера сдали. Оформлять едем!

— Вас там управляющий уже оформил, — хохотал один из водителей. — Вот такенный приказ со строгачом и лишением квартальной премии каждому за невыход на работу!

— Ничего, — сказал Генка, — переживем.

— С вас причитается! — намекнули водители.

— Само собой, — ухмыльнулся Петрович. И они разъехались в разные стороны.