Да, я знал, что теперь должен был делать. На прошлой неделе арестовали тёщю заместителя директора Дармоедова. В тот же день Дармоедов прочитал на общем собрании отречение. Он бы, конечно, отрёкся от своей тёщи и без всякого НКВД, но это Дармоедову так и так не помогло - его забрали на другой день. Вернее, на другую ночь.

Посидев так на месте, я поднял глаза и посмотрел на потолок. Мне показалось вдруг, что стены закачались, и потолок, плавно кружась, начал медленно на меня опускаться. Не помню, как я пережил этот день. То и дело смотрел на часы: когда с надеждой, а когда - с ужасом. Порою мне судорожно хотелось остановить время - чтобы вечер этот не наступил никогда. И посмотрев на циферблат, я видел, что минуты пустились в какую-то дикую неудержимую пляску, и мне их уже не остановить. Зато когда я говорил себе если бы сейчас уже было пять часов... если бы этот проклятый день закончился наконец... - стрелки тогда, словно бы подслушав мое желание, останавливались и ползли так медленно, что мне казалось порою - они и не движутся никуда; просто стоят, стоят на месте, стоят, дожидаясь того момента, когда некуда больше уже будет спешить, времени больше не будет, все канет в бездонную пугающую пустоту...

День наконец подошел к вечеру. Я смотрел на часы и не мог в это поверить. Не помню уже, как добрался до большого актового зала, обитого везде красными полотнищами. Там уже все собрались. Сталин тоже был тут. Мертвый, гипсовый, но видящий и слышащий все.

Что я говорил, не помню. Помню только, как оторвался от текста, небрежно-корявым почерком нацарапанного на мятом листке конторской бумаги.